«Обрадовалась, что услышу маму. Снимаю трубку, а мне говорят: «Луиза, ты у нас девочка сильная, мамы больше нет»

— Что бы ни было, я всегда себя считала и считаю беларуской, говорит Луиза Пипия, девушка с красивыми южными чертами лица и небеларуской фамилией.

Луиза вспоминает, что в своей большой семье всегда жила с установкой «принцессы». И родители, и старшие братья ее обожали и оберегали.

Никто не мог предположить, что спустя годы во время череды семейных трагедий именно младшей Луизе придется взвалить на свои плечи заботу сразу обо всех.

Ее родных братьев Тимура и Тамаза задержали одного за другим буквально в начале протестов в сентябре 2020 года. Не выдержав такого удара, сильно заболела и умерла мама. Самой Луизе, чтобы избежать задержания, пришлось уехать из страны.

«Я только смогла передать Тимуру передачу в СИЗО, как мне позвонили знакомые Тамаза и сказали, что его задержали у подъезда дома»

— «Принцессой» меня называл папа, — вспоминает Луиза. — Сам он умер, когда мне было 7 лет. Помню, какое это было страшное горе.

Тимур и Тамаз были мне и вместо отца, и как старшие братья, и как лучшие друзья. Мы всегда были очень дружны. Я могла среди ночи позвонить любому и рассказать, что рассталась с парнем и мне плохо.

С Тамазом мы учились в одной школе и он гордо называл себя моим защитником, и все знали, что меня лучше не обижать.

Вообще, в плане интересов я была немного ближе к Тамазу, потому что у нас с ним меньше разница — 5 лет, а с Тимуром — 10. Мы с Тамазом знали все компании друг друга, друзей, одноклассников.

К 2020 году мы все уже разъехались и жили самостоятельно, но всегда любили совместные встречи у мамы с отчимом или у бабушки.

Я тогда училась заочно в университете и работала на хорошей должности в магазине «Детмир». Мне казалось, что в моей жизни все нормально: работа, дом, молодой человек. Я собиралась получить образование, построить карьеру, создать семью — и ни с какой страной, кроме Беларуси, свое будущее не связывала.

Хотя про репрессии узнала еще до всех событий, поскольку за Тамазом следили, ему приходилось даже скрываться, а мне звонили, когда его искали.

Кроме того, у меня был хороший учитель по истории, который многое объяснил. Поэтому даже до 18 лет, когда я еще не могла голосовать, моя позиция насчет этого режима была однозначной.

На события 2020 года сначала меня заставил обратить внимание коронавирус. Я видела, как в других странах разными способами пытаются избежать эпидемии, и сравнивала с тем, что происходит в Беларуси, прямо в своем магазине, где никто не выдавал масок, болели все коллеги, включая меня, но магазин не закрывали, он продолжал работать.

Многие тогда ужасались тому, что власть ничего не делает, чтобы помочь людям, высмеивает их за осторожность и предлагает какие-то «великолепные рецепты» вроде бани.

Один мой знакомый работал в морге. Он рассказывал, что людей туда привозят «просто пачками», но в статистике они не появлялись: смертность занижали, данные скрывали.

Потом началась избирательная кампания, и я уже осознанно выходила во все Цепи солидарности. Тогда объединялись знакомые и незнакомые люди, целыми улицами и районами.

Казалось ненормальным, что задерживают всех, кто хотел стать президентом. Потому что все понимали: желание участвовать в выборах — это не преступление.

Но я в тот момент недооценила уровень репрессий. Наивно думала, что Лукашенко увидит, как много вышло людей, которые до этого никогда не выходили, и хотя бы отпустит тех, кого задержал. До последнего надеялась, что победит народ.

А потом были первые ночи протестов после 9 августа, когда мне казалось, будто я побывала на войне. Тогда появилась злость и ненависть. Не верилось, что это происходит наяву: в нас стреляли такие же беларусы.

— Как ваша мама относилась к тому, что все трое ее детей выходят на протесты и рискуют?

— Конечно, она очень боялась за нас, просила, чтобы хоть я не ходила. Но и понимала в то же время, что сама заложила в нас и это обостренное чувство справедливости, и понятия совести и чести.

Могли ли мы отказаться от своих принципов после того, с чем пришлось столкнуться в те первые дни, что пришлось увидеть? Тогда у многих возникло чувство, с которым невозможно бороться: оставаться дома, понимая, что пойдут друзья, соседи, близкие, было нельзя.

— Помните, как узнали про задержание братьев?

— Несмотря на то, сколько всего произошло с тех пор, помню чуть ли не поминутно оба задержания. Пожалуй, только смерть мамы пережить было тяжелее.

А тогда, шесть лет назад, мне еще нужно было как-то об этом ей сказать. За братьев всегда боялась больше, чем за себя. Понимала, что их могут задержать, понимала, что могут даже убить. Мы как раз накануне с Тамазом обсуждали смерть Никиты Кривцова, были уверены, что это убийство.  

Сначала задержали Тимура. Мы узнали об этом от его бывшей жены, с которой он разговаривал в момент задержания. Она прямо слышала все это: «На землю, лицом вниз, руки за голову!», и в слезах набрала Тамаза.

Он перезвонил мне и попытался успокоить, пообещав, что сам приедет на следующий день, и мы с ним вместе пойдем со всем разбираться. Но он так и не приехал больше, хотя на следующий день мы еще были на связи.

Мы с мамой обзванивали все ИВС, РУВД, СК, искали, куда увезли Тимура. Везде отвечали, что такого нет. Я с другом поехала на Окрестина к волонтерам, но в списках его тоже не было.

На следующий день его адвокат написала Тамазу сообщение о том, что Тимуру хотят предъявить ст. 293 ч.1 якобы за организацию протестов. То есть не административную за участие, как всем в те дни, а сразу уголовную с наказанием до 15 лет.

На следующее утро я только смогла передать Тимуру передачу, как мне позвонили знакомые Тамаза и сказали, что его задержали у подъезда дома, где он жил. Даже не на протесте.      

Тамаза мы искали трое суток, вместе с мамой плакали, успокаивали друг друга, пили валерьянку и снова звонили повсюду, и везде отвечали: «Такого нет». В те дни было холодно, а его задержали в шортах, и мы с ума сходили от мыслей, где он и что с ним происходит.

В итоге нашли его на Володарского, куда привезли их обоих. И я начала возить передачи. Бывало, каталась туда-сюда, потому что их зачем-то перекидывали из Минского СИЗО-1 в Жодино и обратно. Вроде позвонишь, узнаешь, что они на месте, на следующий день приезжаешь, а там говорят: «Уже увезли».

Не помню, через сколько времени я стала машинально собирать передачи. Раскладываешь эти сотни пакетиков, считаешь каждый грамм, в СИЗО нужно фасовать так, в колонию — по-другому, постоянно новые правила, что можно, что нельзя, чего сколько, чтобы не было перевеса — нервы сдают, думаешь, когда все это кончится.

Было чувство, что они просто намеренно издевались над родственниками: из-за любой ерунды могли что-то не принять, а человек мог ехать из другого города, несколько ночей не спать.

«Помню, как судья Бондаренко с полным хладнокровием зачитывала приговор, ни один мускул на ее лице не дрогнул»

— Суд над Тимуром и Тамазом, и еще несколькими парнями длился почти два месяца, с 7 мая до 2 июля 2021 года. Что это был за процесс?

— Он проходил в суде Московского района Минска, где, как оказалось, все еще был ковид, поэтому рассаживали по одному и все желающие не смогли попасть в зал. Меня изначально вызвали как свидетеля, но я отказалась давать показания, и мне разрешили присутствовать.

Невероятно тяжело было видеть ребят в клетке в наручниках. Заводили их туда, заломав руки за спиной, головой вниз, как настоящих преступников. В те дни было под 30 градусов, а им даже воды не давали.

Смотреть на это издевательство было невыносимо больно. Их постоянно называли «фашистами». Тимур тогда сказал: «Вообще-то мы — антифашисты». Но судья Светлана Бондаренко и прокурор Роман Бизюк разницу не понимали: раз футбольные фанаты, значит, «фашисты».

Сам суд, обвинения, диалоги напоминали театр абсурда. Были моменты вообще гротескные. Например, тот самый прокурор Бизюк смотрит в протокол и зачитывает вопрос: «Что делали на заднем сиденье гусарские шапки?».

Все переглянулись, а он повторил еще раза три и только потом поправился: на самом деле там было написано почему-то «мусорские шапки». Я уже не помню, о чем конкретно шла речь в этом эпизоде, но засмеялся весь зал.

Потом перечислили список того, что у парней было якобы заготовлено для организации беспорядков: ружья, гранаты, пулеметы и много чего еще. Все обвиняемые очень удивились.

Помню, как судья Бондаренко с полным хладнокровием зачитывала приговор, как что-то само собой разумеющееся. Ни один мускул на ее лице не дрогнул, не видно было даже капли сопереживания по поводу того, что она абсолютно невиновных людей отправляет за решетку на шесть лет.

Все были в шоке, многие плакали. Конечно, мы надеялись на чудо, но чуда не случилось.

— Если бы у вас была возможность встретиться с ней, вы бы ей что-то сказали?

— Спросила бы, как ей спится по ночам, сломав десятки молодых жизней, как она смотрит в глаза своим детям? Лично я бы не смогла жить с таким грузом, меня бы совесть съела.

После суда я просто села прямо на улице и часа два плакала, для меня мир рухнул в тот момент. Понимала, что и апелляция ничем не поможет, хотя мы ее подавали.

При этом понимала и то, что мы с мамой остались вдвоем, причем к тому моменту ей уже поставили страшный диагноз. Мне нужно было взять себя в руки и сделать все возможное, чтобы как-то помочь братьям.

«Когда провожала маму, не было у меня мысли, что обнимаю ее последний раз в жизни»

— Как вы узнали о маминой болезни?

— Однажды она мне пожаловалась на самочувствие. Я предложила вместе пойти в поликлинику на обследование. Оттуда ее отправили в онкологический диспансер. По дороге мы пытались успокаивать друг друга тем, что диагноз еще может не подтвердиться, но это был рак 3 степени.

Помню, как врач уточнил, что заболевание не генетическое и могло развиться на почве сильного стресса. А потом спросил: «Были ли у вас переживания в последние полгода?».

Когда маму положили в больницу, я ездила то к ней, то к парням на Володарку, и называла этот маршрут «моей кругосветкой». Чтобы не сдаваться, настроила себя на то, что когда-нибудь весь этот кошмар обязательно закончится, а пока, временно, у меня нет выбора и мне нужно снова искать, закупать, фасовать, отвозить.

И конечно, еще работать, так как деньги были нужны, а когда оплачивали адвокатов, требовались очень большие суммы. Уходила и вся моя зарплата, и все, чем помогали близкие и друзья.

У меня самой в какой-то момент наступила жуткая апатия, я жила машинально, по графику, стараясь все успеть, при этом что сама ела и пила, кроме успокоительных, и сколько спала, не помнила.

Тогда меня накрыла первая паническая атака: вдруг очень сильно стало колотиться сердце, будто бы оно готово было выскочить из груди, появилась страшная тревожность, не хватало воздуха, а вздохнуть не могла. Я не сразу догадалась, что со мной, сначала думала, что моя психика сломалась и умираю.

Мы с мамой ездили к братьям на свидания в СИЗО, также успела съездить один раз к Тамазу в колонию. Во время таких, безусловно, очень желанных встреч испытываешь двойственное чувство.

Вроде бы ты его видишь, но тяжело и от понимания того, где ты его видишь, и невыносимо думать, что сейчас ты поедешь домой, в свою чистую теплую постель, а твой близкий человек вернется в ад.

Сами ребята были в разном моральном состоянии, Тамаза первый раз я вообще не узнала даже внешне. Мы знали, что его избивали, пытали. Со свиданий всегда уходили с комком в горле.

— Вы в то время давали много интервью, говорили о несправедливости, вам самой было страшно?

— Наверное, у меня просто сил не было бояться. Сейчас вспоминаю и понимаю, что вела себя действительно отчаянно. Например, я даже не всегда оставляла телефон перед походом на Володарку.

А там мало того, что была куча фото, так еще и «Воины света» стояли на звонке. Один раз он все-таки зазвонил, вся очередь переглянулась, но мне люди улыбались.

Из разных источников доходила информация, что и меня тоже хотят задержать. А я тогда так переживала за братьев, что даже казалось, если саму задержат и я хоть чуть-чуть почувствую то же самое, мне станет легче.

Во мне боролись отчаяние со здравым смыслом, и он победил. Серьезным аргументом была мамина болезнь. Понимала, если посадят еще и меня, это ее добьет окончательно.

И Тамаз на свидании, когда мы с ним виделись там в последний раз, попросил меня уехать, сказал, что так будет спокойнее всем. В 2022 году я уехала в Грузию, и оттуда стала заказывать доставки маме, договаривалась, чтобы ей прямо домой привозили все необходимое для передач, правда, паковать ей приходилось уже самой.

— Ваш отец родом из Абхазии. Вы понимали, что едете фактически на его родину?

— Мы с мамой как раз говорили о том, какую роль пришлось сыграть этой стране в моей судьбе в трудный момент. Мама еще дважды ко мне туда смогла приехать.

Последний раз мы виделись в конце 2023 года. У меня даже мысли не было, что через полгода ее не станет. Выглядела она хорошо, мы прекрасно провели время.

Если честно, верила, что ей поможет лечение, надеялась на лучший прогноз, на ремиссию. И она всегда говорила, что должна дождаться сыновей.

Мы планировали, что она приедет ко мне еще и в Швейцарию, куда я переехала после Грузии, так как вышла замуж. Когда провожала, не было мысли, что обнимаю ее последний раз в жизни.

Уже живя в Швейцарии несколько месяцев, как-то вернулась поздно из деловой поездки, и решила, что не буду сегодня будить маму, а наберу завтра утром. За день до этого мы созванивались, все было нормально.

И вот в 9 утра звонит ее номер, я обрадовалась, что услышу маму, снимаю трубку, а мне говорят: «Луиза, ты у нас девочка сильная, мамы больше нет».

Она умерла внезапно, скорая ничего не смогла сделать. Помню, как выбежала в коридор, где стоял большой шкаф, и изо всех сил стала бить по нему. Я кричала: «Лукашенко, м***к, из-за тебя я даже не могу приехать попрощаться с мамой».

Потом мне пришлось сообщать эту ужасную новость братьям. А у меня словно камень во рту вырос, никак не могла проговорить эти три слова — умерла наша мама.

Вроде про себя получается, а вслух сказать не могу. Плюс все время думала, как они это воспримут, что с ними будет, когда им скажут, очень волновалась.

Звоню в колонию, где был Тамаз, говорю: у моего близкого человека умерла мама, как мне ему об этом сообщить? Мне показалось, что сотрудник на том конце как будто пытался мне сопереживать, во всяком случае сказал, не волнуйтесь, мы к нему пригласим психолога.

Потом узнала, что соврал, не было никакого психолога, было ШИЗО. А Тимуру вообще сказали только: «Сообщите имя» — и все. У человека умерла мама, а они просто «сообщите имя».

Тамазу тогда оставалось полгода до освобождения. Но через несколько дней после смерти мамы я узнала из новостей, что ему добавили еще полтора года. Это снова был страшный удар для всех нас.

— Вашу маму еще и задерживали незадолго до смерти.

— Да, ее задерживали во время рейда КГБ по родственникам политзаключенных в январе 2024 года. К ней домой пришли с обыском. Ей было плохо, она лежала и просила, задайте свои вопросы здесь.

Не положено, заставили ехать с ними. Продержали пять часов, не предложив даже воды. Все хотели узнать про какое-то финансирование и спонсирование, по факту, просто поиздевались над больным человеком.

«Я как беларуска с большим интересом наблюдаю за таким явлением, как прямая демократия»

— Удивительно, как драматично в вашей жизни сложились обстоятельства: одновременно с горем и трагедиями, уехав в другую страну, вы встречаете свою любовь, выходите замуж и рожаете сына. Просто как в кино.

— С мужем мы были шапочно знакомы еще до 2020 года, но у каждого была своя жизнь. Так вышло, что в 2021 году я рассталась с молодым человеком, и у меня даже не было сил переживать тот разрыв, так как он пришелся на и без того сложный период.

Тогда думала только о том, как помочь братьям, давала много интервью, и люди, в том числе из других стран, узнав нашу историю, находили меня, чтобы как-то помочь и поддержать.

И мой будущий муж, узнав о произошедшем, тоже стал мне писать, мы начали иногда созваниваться. Со временем поняла, что это чуть ли не единственный человек, с которым могу поговорить, когда мне плохо.  

Я звонила ему в слезах, и он всегда находил слова, чтобы меня утешить. То есть человек стал для меня опорой, хотя вживую мы никогда не виделись.

Когда ехала в Грузию, знала, что он тоже туда приедет. Там мы расписались, там родился наш сын, и моя мама успела его увидеть дважды.

Последние два года мы живем в Швейцарии, так как мой муж —гражданин этой страны.

— Как вас приняла Швейцария?

— Эта страна будто сплошная терапия. Она очень спокойная и красивая. Пожалуй, своими пейзажами похожа на Беларусь. Еще я бы сравнила людей — и швейцарцы, и беларусы очень доброжелательные. Поэтому кажется, что и менталитет схожий.

Здесь тоже очень чисто, никто не выбросит мусор под ноги, как и у нас, все будут нести фантик до мусорки.

Однако есть между нашими странами важное различие —политический режим, законодательная система. Я как беларуска с большим интересом наблюдаю за таким явлением, как прямая демократия.

Любые изменения швейцарцы выносят на референдум, нам постоянно приходят брошюрки с вопросами, где нужно выбрать ответ. Потом их сдают.

Сейчас, например, они готовятся голосовать о вопросе сохранения и ужесточения швейцарского нейтралитета. А недавно они отклонили инициативу об ограничении численности населения страны десятью миллионами человек.

Причем референдумы проходят на всех уровнях, в том числе местных советов, на обсуждение они могут вынести даже вопрос о расширении дороги.

— Вы знали про освобождение политзаключенных и даже обращались в Администрацию Трампа насчет братьев.

— Я использовала все возможности, которые мне предлагали. Действительно писала письмо и очень ждала каждый раз, когда выпускали очередную группу.

Одну как раз отпустили в день моего рождения — в прошлом году 13 декабря. Я все перечитывала списки и искала нашу фамилию, мне казалось, что обязательно увижу. Но братьев так и не выпустили раньше, оба отсидели полностью свои сроки.

Освободились только этим летом. К счастью, сейчас они в безопасности. А недавно мы увиделись: гуляли, не могли наговориться, плакали и смеялись.

Когда они были там, я много раз представляла нашу встречу и всегда была уверена, что сама приеду прямо к колонии. Но оказалось, что они встречали меня в аэропорту. И только когда обняла их обоих на свободе, в безопасной стране, осознала, что все закончилось, все позади.

Думаю, и мама наша там счастлива, что ее дети, наконец, снова вместе. Мы справились.