Лидия Тарасенко: «Понимала, что госаппарат, который все больше превращается в картель, просто так не растворится»

После окончания медуниверситета Лидия Тарасенко работала общим хирургом в Костюковичах, а потом переехала в Минск, где получила специализацию по эндоскопии. Шесть лет беларуска отработала в РНПЦ онкологии и медицинской радиологии имени Н.Н. Александрова. Дальше случился 2020-й и переезд в Украину, где врач продолжила принимать пациентов в частном медцентре.

После начала полномасштабной войны России против Украины Лидия переехала в Польшу и с тех пор не работает врачом.

— Сегодня вас многие знают как координаторку Фонда медицинской солидарности. А какой была Лидия Тарасенко до 2020-го?

— Хороший вопрос, потому что в зависимости от фазы Меркурия у меня совершенно разные по этому поводу ощущения. Иногда кажется, что изменилось немногое, иногда, что я бы себя не узнала шесть лет назад. Очевидно, ядро личности осталось тем же. У меня есть принципы, которые остаются опорой.

Я с детства хотела быть врачом, не рассматривала никакие вузы для поступления, кроме меда. Казалось, что всю жизнь проработаю в больнице — мне очень нравилась моя идентичность врача. Сейчас я не практикую, но многие друзья до сих пор называют меня «доктором».

Если говорить о политике, то не была человеком, который в 2020 году пробудился. Не было неожиданностью то, что происходило, потому что «я же говорила», но пережить это оказалось гораздо сложнее, чем могла себе представить.

До 2020-го не читала новости, но опиралась на то, что вижу в реальной жизни. На прием приходили разные пациенты, в том числе люди из государственных структур. Видела, что многие из них становятся глупее, жестче, лояльнее к власти.

Кажется, в то время у нас было два параллельных мира. С одной стороны — программисты, новые культурные пространства, люди, которые свободно говорят на английском и путешествуют по миру. На каких-то локальных мероприятиях можно было услышать мнение, что Беларусь эволюционирует, мы движемся к чему-то нормальному. Мол, «мы же такие, значит, и страна такая». Люди уже тогда будто жили во внутренней эмиграции: понимали, что с государством взаимодействовать бесполезно.

Но, с другой стороны, рядом формировался монстр. Некоторые странным образом думали, что он как-то сам исчезнет.

После 2020-го точно могла заказать себе майку с надписью «Я же говорила», потому что и до этого понимала: весь государственный аппарат, который все больше превращается в картель, просто так не растворится.

И еще я никогда не хотела эмигрировать. Да, иногда в голове проскакивало «надо валить», но, когда доходило до реализации, этого не делала.

— Вы говорите, что вам нравилась ваша идентичность врача. После отъезда из Беларуси вы продолжили работать врачом в Украине. Когда началась война, переехали в Польшу, а сейчас реализуетесь уже в другой сфере. Насколько сложно вам далось решение сменить профессию?

— Я не выбирала, что начнутся политические репрессии и война. Было ли решение сменить профессию моим? Здесь много моментов.

Сложный, болезненный процесс. Хотя сейчас это уже ощущается как освобождение. Двойная эмиграция и смена профессии очень бьют по идентичности, приходится заново себя собирать. И только в последние месяцы начала снова понимать, кто я.

За это время не раз жалела, что больше не работаю врачом. С другой стороны, это дало возможность посмотреть на себя с иного ракурса, выйти из зоны комфорта (хоть я этого и не хотела).

Понимаю, насколько мой выбор быть врачом в том числе состоял из желания нравиться окружающим, из того, что так было комфортно. И еще понимаю, что хоть и была крайне недовольна нашей системой, была в нее хорошо встроена. Это можно заметить по каким-то реакциям, которые иногда выдаю только потому, что была частью патриархальной жестокой системы.

Ловлю это и задаюсь вопросом: «Ого, ничего себе, это я?!». Психика выдала слишком много непроработанного материала. 

— А вы пробовали после переезда в Польшу устроиться работать врачом?

— Нет. В 2022 году идея сменить профессию казалась замечательной, ситуация на рынке труда была лучше, чем сейчас. И у меня уже тогда были навыки, которые позволяли искать работу в других сферах. Это было хорошим решением, ведь из-за всех жизненных пертурбаций уже не было желания сильно вкладываться в подтверждение диплома. Это долго, дорого, это ограничивает в выборе места для жизни: надо выбирать не тот город, который нравится, а где есть место в ординатуре. Плюс все это откидывает тебя на много лет назад, в статус студента. А мне было уже под 40…

Так что в ситуации, когда выбора не оставалось, это было хорошим решением. Сейчас чувствую себя в своей тарелке. Хотя проходить это было непросто. Но мне во многом повезло: с людьми вокруг, с моральной устойчивостью.

— Давайте вернемся далеко назад. После окончания медуниверситета вы столкнулись с распределением: в Костюковичской больнице, где работали, все хирурги были молодыми специалистами. В одном из интервью говорили, что это было «чудовищно».

Сегодня практически все выпускники медуниверситета столкнутся с распределением, поскольку власти отменили платное обучение в медвузах (за исключением заочников). Что об этом думаете?

— Еще когда училась, на платников начинали давить, чтобы они тоже распределялись. Когда приехала на работу в Костюковичи, там уже на протяжении 17 лет хирурги не задерживались: отрабатывал распределение и уезжал. Сейчас, по прошествии еще 18 лет, та же ситуация. То есть за 35 лет она не изменилась.

Распределение — дурацкая практика. Ничего хорошего по принуждению не бывает. Очень сложно делать одно и то же на протяжении нескольких десятков лет и ожидать, что результат станет противоположным

— В этом году беларусы бурно обсуждали вступительную кампанию в медвузы: снизились проходные балы, на многие специальности был недобор…

— Я бы не сравнивала проходные баллы, поскольку из года в год система меняется. Но то, что в этом году вообще не было конкурса, говорит о том, что человеческий потенциал и страна находятся не в самом лучшем виде. А если еще вспомнить, как у нас запрещено отчислять за неуспеваемость, то до выпуска будут тянуть всех.

Те, кто поступил по целевому, и так уже фактически прибиты к будущему месту работы. Это фактор, который не очень хорошо будет влиять на мотивацию хорошо учиться, потому что у студентов будут мысли вроде «что бы я ни делала – до выпуска дотяну» или «зачем хорошо учиться, если лучшего места по распределению все равно не получу».

В общем, печально. Как и то, что сегодня у нас нет международных контактов, обмена опытом и денег на науку.

— Восемь месяцев этого года были богаты на новости в сфере беларуской медицины. Вспомнить, например, идею запретить делать аборты в частных медцентрах. Есть ли что-то, что особенно вам запомнилось?

— Не могу сказать, что что-то хорошо запомнилось. Меня больше всего волнует участие Беларуси в войне. Как страны, которая поставляет технику, обслуживает оккупантов во всевозможных форматах, в том числе в больницах. Как страны, которая поставляет в российскую армию наемников.

То есть это не медицинская повестка.

— Вы в Украине встретили начало полномасштабной войны…

— Я не собиралась уезжать, в Украине у меня более-менее настроилась жизнь. Как пессимист я всегда готовлюсь к худшему, но здесь прокололась и не была готова к соучастию Беларуси в войне. Никогда не думала, что окажусь в статусе оккупанта.

В день начала войны беларусам заблокировали карты, мне в том числе. Боялась, что меня убьют свои, и приняла решение уехать, хотя даже не было тревожного чемоданчика.

Карточку потом разблокировали, а никого из знакомых-беларусов не убили. Но, понимаю, что остаться бы все равно не получилось: заканчивался паспорт, невозможно было бы получить разрешение на работу… 

— В одном из первых интервью после отъезда из Беларуси вы говорили, что раньше чувствовали себя человеком мира, а в эмиграции вдруг осознали, что у вас есть национальная идентичность. С тех пор вам пришлось снова сменить страну — переехать из Украины в Польшу. Как вы сегодня проживаете эмиграцию?

— Спустя шесть лет (и 4,5 года после последнего рывка) как будто в той точке, где снова собрался мой образ. Я не из тех людей, которые держатся корней. У меня особо нет родственников, не понимала ценность семьи.

Но когда этого лишилась, то поняла: ага, вот что имеют в виду люди, когда говорят про корни. Поняла, о чем тоскуют другие через собственную тоску и переживания.

Ты уезжаешь с одним чемоданом, меняешь профессию, ломается социальный круг, и ты задаешься вопросом: а где же тогда я? И тогда осознаешь, что у тебя есть корни. Я поняла, насколько важна беларуская идентичность, на примере протестов в Беларуси и как защищается Украина.

Чувство принадлежности к нации — это то, что дает ощущение сплоченности и готовность защищать свой дом. К сожалению, у беларусов этого оказалось недостаточно.

То, что я беларуска, — одна из моих опор. Хотя сейчас чувствую себя скорее принадлежащей к эмигрантам. Это так интересно проявляется.

Была прикольная ситуация, когда на какой-то встрече познакомилась с человеком из Эритреи и такая: «О-о-о, Эритрея, дружественная диктатура». Вдруг оказалось, что травматичный опыт сближает быстрее, чем общие культурное прошлое. Я гораздо лучше нахожу общий язык с людьми из Эритреи, про которую, в общем-то, мало что знаю, чем, например, с поляками, с которыми мы базово гораздо ближе.

— Вы бы хотели вернуться в Беларусь, когда это будет возможно?

— Я до сих пор живу по принципу, что когда угодно могу уехать куда угодно с одним чемоданом. Не хочу, чтобы это звучало как травма, для меня это проживается как освобождение, как осознание, что многие материальные вещи не нужны и только отвлекают внимание.

Ни к чему не привязана, поэтому пока у меня есть силы, идеи и амбиции — не в плане карьеры и записи в трудовой книжке, а мысли, что бы я хотела сделать с миром, думаю, что вернусь, чтобы принести пользу.

— А можете поделиться хотя бы одной идеей?

— Хотела бы, чтобы у нас в стране была нормальная цифровая медицина.

Чтобы цифровые технологии не ограничивали свободу, как это происходит сейчас — их используют для наблюдения за всеми, а чтобы они давали людям новые возможности. Чтобы цифровизация была не разделением людей на хозяев и крестьян, а тем, что уравнивает доступ к медицине, делает ее более эффективной.

И, конечно, хотелось бы, чтобы отменили распределение. Ничего толкового в этом нет. Есть люди, которые говорят: мы проведем реформы, но распределение, наверное, оставим. Это исходит из страха. Нет ни одного аргумента «за». Распределение нам точно не надо.