«Я начала осознанно поднимать бело-красно-белый флаг на вершинах»

Альпинизм Лилия открыла для себя после 50-ти, вырастив троих детей и переехав в Канаду. Сегодня Лилия Яновская – первая беларуска, совершившая восхождение на К2 («Дикую гору»), а также «самая пожилая женщина в истории», сделавшая это.

Лилия покорила 11 из 14 восьмитысячников мира, не являясь профессиональной спортсменкой. Она поднимает в горах наш бело-красно-белый флаг вместе с флагом Канады (а в 2022-м на Эвересте – еще и Украины).

Лилия уехала из Беларуси в 1998-м, застав и президентские выборы 1994 года, и первые годы новой власти.

— Результаты выборов 1994-го меня по-настоящему шокировали. Уже тогда Лукашенко в роли президента выглядел откровенно слабой фигурой — было ощущение, что это унижение для страны, это явно не тот человек, кто должен ее представлять.

Как обычно бывает в такие моменты, думалось: ладно, пять лет можно перетерпеть, а там все изменится. Но такие люди умеют переписывать правила и ценности под себя, а отдавать власть и уходить не умеют совсем. Референдум 1995 года со сменой государственной символики стал первым явным звонком о том, что откат уже начался и дальше будет только хуже.

У меня есть личное воспоминание из тех лет: мы жили на Юго-Западе, на проспекте Любимова. Лукашенко приезжал на открытие бассейна возле гимназии в нашем дворе. Где-то в начале своего первого срока. Охраны было немного, он стоял совсем близко к людям, поздравлял молодоженов, вручил им конверт — а в конверте лежала его собственная фотография.

Мы тогда относились к Лукашенко уже вполне критически, но было видно: это человек еще относительно близкий к народу.

Спустя полтора десятилетия я увидела совсем другую картину: снайперы на крышах, кортеж из машин охраны, который прибывает без предупреждения за пять минут, и хамское, кощунственное поведение его окружающих к людям.

А дальше была уже совсем другая, куда более трагичная история: Плошча 2006-го, Плошча 2010-го, протесты 2020-го. Каждая из этих дат показывает, насколько безнадежнее становится ситуация, если ничего не менять.

— Горы — это невероятная красота и кажущаяся свобода. Но это и экстрим, это страшно. «Я снова иду в горы, чтобы почувствовать себя по-настоящему живым. Даже когда кажется, что в моменте умираю», — говорили мне парадоксальную фразу любители гор. Насколько она вам откликается, и зачем ходите в горы вы?

— Люди ищут свободу в горах, это правда. Но горы никогда не вызывали у меня ощущения свободы.

В моем понимании, свобода — это когда ты можешь делать, что пожелаешь. А в горах все устроено ровно наоборот: ты постоянно упираешься в границы собственных возможностей, в погоду, в состояние партнеров, в то, что от тебя самой зависит далеко не все.

В горах я очень отчетливо ощущаю свою смертность, и поэтому стараюсь максимально контролировать свой каждый шаг.

А вот про «чувствовать себя по-настоящему живой» — это откликается гораздо больше. В повседневной жизни редко бывает ощущение, что происходящее вокруг имеет какое-то особое значение. А когда ты выкладываешься полностью, сознательно понимая, что рискуешь, — вот тогда действительно появляется чувство, что чего-то достигаешь, преодолеваешь себя, а не плывешь по течению день за днем.

— Наверняка хотя бы раз возникала ситуация, когда вы думали, что выбрали слишком экстремальное хобби и, возможно, надо найти что-то более безопасное? Что, помимо спорта, дает вам схожий заряд энергии и радости?

— Моим первым высотным подъемом была гора Килиманджаро — формально это просто высотный хайкинг, но почти 6 тысяч метров. Именно там я впервые по-настоящему почувствовала, что такое альтура: нехватка кислорода, холод, который совершенно не вязался с моим представлением об Африке.

Я впервые наблюдала, как некоторые люди на спуске просто теряли ориентацию, не понимали, в какую сторону идти, потому что на высоте 6 тысяч метров мозг работает иначе. Помню крепкого молодого парня из нашей группы, который едва не отморозил пальцы.

Тогда я еще толком не понимала, что такое настоящий альпинизм — мы просто шли с палками, — но именно там случилось настоящее знакомство с горами. В то первое восхождение, страха в чистом виде я не испытала, скорее, наблюдала его в других: как люди мерзнут, отстают от группы, не понимая, что делать дальше.

Мысль «зачем я это делаю» с тех пор возникает у меня практически на каждой большой горе — чаще всего в начале первой ротации между лагерями, когда заканчивается более-менее спокойный подход к базовому лагерю и начинаются по-настоящему крутые, технические, сложные участки. Я иду и вспоминаю: точно, вот ради этого я сюда и вернулась.

После первой ротации, когда организм проходит акклиматизацию, становится заметно легче. Первый по-настоящему сложный участок сначала кажется непреодолимым. После стольких восхождений это чувство мне очень хорошо знакомо, поэтому я просто двигаюсь дальше.

Помимо гор, я много занимаюсь скалолазанием и айс-клаймингом, это то, что держит меня в форме круглый год, независимо от того, планируется большая экспедиция или нет. И, конечно, музыка: я в свое время закончила музыкальную школу и не представляю свою жизнь без музыки. Иногда шучу, что, если однажды пальцы откажут от артрита, и скалолазание станет невозможным, куплю себе клавиши и начну снова играть.

— Однажды на высоте более 8 тысяч метров вы подумали, что вступаете в зону смерти. Возник интерес: что же там? Тогда и осознали, что там каждый сам за себя, рассчитывать не на кого.

Удивительным образом эта ваша мысль — словно отражение нынешних мыслей многих беларусов. Что помогает вам, когда страшно и надеяться не на кого? Отличается ли то, как вы справлялись со страхом 20 лет назад и сегодня?

— И в горах, и в эмиграции, и вообще по жизни в конечном счете работает одно правило: решение почти всегда приходится принимать самому, как и нести за него ответственность. Можно и нужно взвешивать и учитывать все факторы, советоваться, слушать других. Но в условиях неопределенности, ограниченных ресурсов и отсутствия всяких гарантий выбор все равно приходится делать самому, не полагаясь и не перекладывая ответственность на чужой авторитет.

Этим летом на горе Броуд-пик в Пакистане девять альпинистов пошли за одним человеком, полагаясь исключительно на его репутацию. Хотя условия — нестабильный снежный покров и так далее — многим казались откровенно неблагоприятными и опасными.

Те, кто опирался на себя, кто здраво оценил условия и риски, отменил восхождение или повернул назад, – выжили. А те, кто положился на чужой авторитет, погибли, когда огромная лавина накрыла всю группу. Все десять, кто пошел, погибли.

Нам, людям, вообще свойственно сначала находить себе авторитеты, слепо полагаться на них — а потом жестко расправляться, делая из них козлов отпущения, когда те не оправдывают ожиданий. Мы это наблюдаем повсеместно. Но куда важнее учиться доверять себе и полагаться на себя, как бы сложно это ни было.

За более чем 17 лет в горах, мое отношение к страху и риску сильно изменилось. Ранее я меньше учитывала все возможные факторы риска и больше полагалась на гида или шерпу. Сегодня оцениваю риски куда точнее, и вижу их гораздо больше, чем видела раньше, — просто потому, что за эти годы я потеряла в горах немало друзей и знакомых. Это меняет восприятие раз и навсегда.

Я также научилась не молчать: если вижу и понимаю ситуацию иначе, чем шерпа, — например, что прогноз погоды на три дня вперед ненадежен, и выходить нужно сегодня, а не ждать, — говорю об этом прямо, и чаще всего в итоге со мной соглашаются.

— Что сказали близкие, когда узнали про ваше решение посвятить себя покорению горных вершин, и важны ли для вас по жизни чужие реакции? Насколько верите и доверяете собственной интуиции, и часто ли она вас подводила?

— Я, как правило, принимаю решения сама и дальше следую им, как любой взрослый человек. При этом я бы не сказала, что когда-либо сознательно «решила посвятить себя» покорению вершин. Я просто хожу в горы, и с каждым годом это становится все большей частью моей жизни.

С интуицией у меня отношения сложные. Иногда бывает так: я рационально прорабатываю решение, взвешиваю все за и против, а в последний момент поступаю прямо противоположным образом. Наверное, это даже не столько интуиция, сколько накопленный опыт, которому я в такие моменты доверяю больше, чем собственным логическим построениям.

Например, я долго планировала пойти в поход с одной группой, но в последний момент, узнав, что несколько человек отсеялись, а оставшиеся идут очень быстрым темпом без страховки, решила отказаться — и не жалею. Назовите это интуицией, опытом или просто здравым смыслом — как угодно.

Последний раз Лилия приезжала в Беларусь в августе 2019-го. До того бывала на Родине довольно часто, несколько раз в год.

— Пока были живы родители, у меня оставалась очень тесная связь с ними и сестрой. Это во многом определяло частоту поездок. Минск в начале 2000-х менялся стремительно. Поначалу, сразу после российского дефолта 1998-го, разница между Канадой и Беларусью ощущалась очень сильно, а буквально за несколько лет Минск внешне преобразился.

Но люди, мне кажется, меняются куда медленнее архитектуры. Чем дольше живешь вдали, тем сильнее ощущаешь именно контраст — как изменилась я сама за десять, двадцать, тридцать лет в Канаде, и как (а иногда насколько мало) изменились многие из тех, кто остался.

Первый-второй день визита всегда проходили нормально, радостно, на эмоциональном подъеме, когда по-новому узнаешь город, замечаешь, что появилось нового. Но потом очень быстро возвращалось то самое старое чувство придавленности, ограниченности, какой-то безысходности, с которым мы когда-то жили постоянно. Оно приходило изнутри, будто отбрасывало на 20-25 лет назад, и я снова начинала чувствовать себя так, как чувствовала себя до эмиграции.

— Что вы вспоминаете про свой беларуский период жизни? И насколько сильный был разрыв между той Беларусью, из которой вы уехали в 1998-м, и Канадой 90-х?

— Разница ощущалась во всем, начиная с бытовых мелочей. В Беларуси мы впятером жили в четырехкомнатной квартире примерно в девяносто квадратных метров — по минским меркам это было отличное, просторное, хорошее жилье, хотя санузел был один на всех.

Когда мы арендовали свой первый дом в Канаде, он показался настоящим дворцом: два этажа, лестницы с ковровым покрытием, большие комнаты, задний дворик. Сейчас я уже прекрасно понимаю, что по канадским меркам это был совершенно обычный домик, ничем не примечательный, отнюдь не роскошный, но все познается в сравнении.

Помню и шок от канадских супермаркетов, и шок начинающего иммигранта, впервые попавшего в ресторан со шведским столом. Казалось невероятным, что можно вот так свободно есть сколько хочешь, примерно как сейчас в отелях по системе «все включено». В памяти еще были очень свежи купоны на продукты и пустые полки начала 90-х.

Переезд разделил мою жизнь на до и после. В первую очередь, были разорваны связи: родители, родственники, друзья, коллеги остались в Беларуси, а мобильного интернета и Skype тогда еще не существовало, были только очень дорогие телефонные карточки и открытки по почте. Первое время это ощущалось как настоящая изоляция.

Но суть даже не в этом. Поменяв страну проживания, я изменила себя целиком. Пришлось заново строить жизнь и формировать свою идентичность, учиться отвечать на вопрос, кто я.

В Беларуси, моя идентичность была прочно завязана на окружение: образование, репутацию, положение на работе. Я была Лилией Ивановной, экономистом, математиком, вырoсшей в районе Тракторного завода, главным бухгалтером...

А стала просто Лилией, говорящей с акцентом. Никого не интересовало, какое у меня образование, какие книги я читала, с какого я района. Я выстраивала себя заново, почти с нуля, в совершенно новой среде.

И когда потом приезжала в гости, я уже была не той, какой меня привыкли видеть. Да и той Беларуси, и того Минска, которые остались в моих воспоминаниях, я тоже больше никогда не видела. Как говорится, нельзя войти в одну реку дважды.

— Вы побывали в горах Мексики, Перу, Эквадора, Боливии, Аргентины, Непала. Какой подъем оказался самым запоминающимся?

— На сегодняшний день у меня более 40 восхождений на вершины выше пяти-шести тысяч метров. Самым запоминающимся, без всяких сомнений, стало восхождение на Эверест в 2022 году вместе с моей дочерью Дашей. Мы поднялись практически одновременно и вместе развернули на вершине наш бело-красно-белый флаг вместе с украинским и канадским. Такое не забывается.

Лилия занимается скалолазанием около 20 лет, начинала еще до рождения третьей внучки Вилии, вместе с Дашей.

— Но настоящий высотный альпинизм начался позже, с Килиманджаро. Дальше были вершины в Мексике и Перу. А после восхождения на Аконкагуа в Аргентине (это почти семь тысяч метров) я начала всерьез задумываться: каково это — подняться на восьмитысячник?

Первым стал Чо-Ойю, в 2019-м, и с этого момента все закрутилось: я поняла, что чувствую себя на такой высоте уверенно и сильно. Дальше пошли уже и Эверест, и остальные горы.

Так получилось, что последние семь лет — с момента моего первого восьмитысячника — совпали именно с периодом, когда я начала осознанно поднимать бело-красно-белый флаг на вершинах. Это стало способом поддержать демократическое движение, пусть и издалека.

Что до самой эмиграции — а она, конечно, куда длиннее одной «пятилетки», — самым сложным было, пожалуй, то, о чем я уже говорила: необходимость перестроить себя целиком, теряя привычные связи и привычную идентичность. Помогло справиться то же, что помогает и в горах, — способность принимать решения самостоятельно, не дожидаясь, пока кто-то другой все решит за тебя. Ну и конечно, близкие люди рядом, на которых можно опереться.

— Что бы вы посоветовали беларусам, которые сейчас переживают сложные времена, и у кого опускаются руки от новостей и событий?

— Постараться не падать духом и искать силы внутри себя. Нужно настраиваться на долгосрочную перспективу: рано или поздно все это должно разрешиться. Но нельзя бездействовать и ждать, что придет кто-то — новый лидер, Европа, США, кто угодно — и решит все проблемы. Так, к сожалению, бывает очень редко.

Поэтому важно принимать решения, которые поддержат тебя и твоих близких уже сегодня, не дожидаясь сигнала или разрешения извне. Нужно идти на осознанные, обдуманные риски. И, конечно, не забывать, что ты не один: нас много, и мы связаны друг с другом гораздо крепче, чем иногда кажется.