Пастухов — о варианте будущего: «Россия и Украина интегрируются в европейское пространство, куда войдет и Беларусь»

— Сделаем несколько допущений, — пишет Пастухов, — каждое из которых маловероятно, но в принципе возможно.

Трамп оказывается не случайностью, а трендом, не девиацией, а новой нормой. Он уходит, — возможно, даже досрочно, — но политический курс на «новый национализм», который он олицетворял,  сохраняется, хотя, возможно, и становится более респектабельным (например, при Вэнсе и, тем более, при Рубио).

То есть содержательно никто не собирается отыгрывать обратно: выход из НАТО, отношение к Европе как к конкуренту, концентрация на делах «своего» полушария и состязание с Китаем как главный вызов и персонализированная сверхзадача (азиатский Карфаген должен быть разрушен). Америка при этом становится все менее демократичной и все более консервативной.

В Европе, — не везде, но в основном, — правые силы, напротив, проваливаются, несмотря на взаимные усилия России и Америки (венгерская модель). Побеждает умеренный или даже неумеренный «новый социализм», исповедуемый значительной частью лево-либеральной интеллигенции как своего рода квазирелигия.

В результате Европа, вопреки ожиданиям, не только не распадается, а, наоборот, консолидируется на антиамериканской платформе.

Однако эта консолидация происходит не в рамках нынешнего ЕС, а в рамках какого-то нового образования, где тон задают северяне.

При этом Европа исторгает из себя несколько стран, которые удерживаются идеологически на правых позициях, являясь «агентами» США в Европе («европейским Тайванем»).

В худшем для Европы случае таким «европейским Тайванем» станет весь ее Юг. Британия до последнего будет сохранять свободу выбора, прежде чем окончательно к кому-то примкнуть, но в принципе может стать как сателлитом Америки, так и реинтегрироваться в Европу – как пойдет.

 Россия все это время будет медленно и болезненно избавляться от путинского наследия, но при этом не повторит путь, пройденный в 90-е, а станет умеренно националистической и одновременно умеренно социалистической страной, соединив обе предшествующие формации в одном историческом флаконе.

Она будет пытаться удержать геополитическое равновесие после краха реставрационного проекта ценой многочисленных компромиссов. Объективные потребности выживания подтолкнут ее и Украину к сближению, сначала к восстановлению  экономических, а затем и ограниченных политических связей.

Территориальные споры отчасти заморозятся, отчасти «втихую» разрешатся на все той же компромиссной основе. При этом обе страны неожиданно обнаружат, что интерес Америки к их проблемам был конъюнктурным, и их судьба в значительно большей степени зависит от кооперации с близкой во всех смыслах Европой.

Китай продолжит находиться в турбулентном состоянии. Его мощь будет достаточной, чтобы доминировать в Азиатско-Тихоокеанском регионе (хотя и там будет тесно), но недостаточной, чтобы претендовать на единоличное глобальное господство. Он окончательносформируется как самостоятельный центр силы, постоянно ищущий равновесия с другими силами и постоянно его не находящий.

Все ждут от него большего, чем он может на самом деле дать, а он будет раз за разом разочаровывать и снова подавать надежду («все ждали от него зверств, а он чижика съел»). В то же время он продолжит быть достаточно сильным, чтобы заставить себя уважать.

Какая геополитическая конфигурация может возникнуть из этих допущений?

Потребности одновременного противостояния с Китаем и Америкой рано или поздно приведут к возрождению идеи большой Европы, что потребует реинтеграции России в европейское политическое и экономическое пространство. Эта задача нерешаема без нормализации отношений между Россией и Украиной.

Такая нормализация невозможна при Путине и Зеленском у власти, но не исключена за горизонтом их политической карьеры. Европе придется взять на себя миссию «примирителя», которую сегодня приватизировал Трамп, в то время как Америка станет тормозом в этом процессе.

В случае успеха этой миссии и Россия, и Украина интегрируются параллельно в европейское пространство, хотя и разными путями и с разным темпом. С большой долей вероятности в него войдет и Беларусь, а может быть, и еще кто-то из бывших советских сателлитов.

В результате возникает странное «евразийское новообразование» с европейским ядром и гигантской азиатской периферией: хлипкое, но за счет масштабности вполне стабильное.

Оно будет тяготеть к идеалам социального государства (с ярко выраженным левым уклоном), но соединение европейских технологий с азиатским ресурсами сделают этот парадоксальный организм вполне жизнеспособным.

Америка и Китай в это же время формируют «бинарную геополитическую группу», в которой обе «противоположности» так заняты борьбой друг с другом, что им немного не до «жизни других».

Это как раз и создаст условия, при которых может оформиться «большая Европа»: она вырастет в тени американо-китайского противостояния, как в свое время сам Китай сформировался в качестве геополитического игрока в тени американо-советского соревнования.

 В результате всех этих геополитических тектонических сдвигов мир может получить нечто большее, чем новый биполярный мир, в котором Китай замещает СССР в противостоянии с Америкой (вариацией которого является «биполярный мир плюс», в котором Россия продолжает играть некоторую автономную роль в качестве младшего партнера Китая).

Такой биполярный  мир предполагает сохранение бессубъектности Европы, равно как и других крупных игроков.

Альтернативой ему может стать «триполярный мир», в котором Европа конституирует себя как «большая Европа» и становится мощным, самостоятельным геополитическим игроком наряду с Америкой и Китаем.

В такой «усложненной»  системе влияние каждой из сторон по отдельности как друг на друга, так и на окружающий мир было бы априори меньшим, чем в биполярном мире, а сама трехполюсная конфигурация давала бы гораздо больше простора для формирования самых разнообразных и зачастую причудливых геополитических комбинаций.

Такую систему можно рассматривать как более «мягкую», чем жесткий биполряный мир времен «холодной войны», и как своего рода форму транзита к будущему «многостороннему миру, основанному на правилах», о котором мечтают европейские интеллектуалы.

Сегодня такая модель кажется утопичной — прежде всего потому, что она требует два допущения: что Россия и Европа будут выступать в одной политической связке и, что еще важнее, что Россия и Украина после всего случившегося будут действовать если не вместе, то параллельно.

Без последнего невозможен проект «большой Европы», а вне проекта «большой Европы», на мой взгляд, Европа не имеет шансов стать самостоятельным субъектом большой геополитической игры.  

Проблема в том, что сегодня «Россия» воспринимается исключительно как «путинскся Россия», а это вовсе не синонимы. Путин – историческая переменная, Россия — константа. Если принять это как данность, то многое сегодня невозможное станет в будущем возможным.