Павел Спирин: «В нашей стране все организовано, как на зоне. Адская система»

— Зона — это уменьшенная копия государства. И находясь там, я понял, как наше государство работает и управляется, — говорит бывший политзаключенный блогер Павел Спирин.

Его задерживали дважды в сентябре 2020 года, осудили, приговорив к 4,6 года заключения. А накануне освобождения судили повторно по печально известной 411 статье УК.  

Всего в неволе Павел провел 5 лет и 2 месяца. Он вышел на свободу в начале ноября прошлого года, а чуть больше недели назад покинул страну.

В интервью «Салідарнасці» Павел рассказал о заключении, первых впечатлениях на свободе и планах на будущее.

«Предложили уехать, но я остался и меня через два дня арестовали снова»

— Как вы себя чувствуете? Тюрьма никому не добавляет здоровья.

— Я сохранился хорошо. Чувствую себя отлично.

— Можете сказать, как добирались в Литву?

— Я находился под надзором и мне нельзя было покидать пределы района, где жил, без разрешения МВД. Единственным способом получить разрешение является переезд на другое место жительства.

У меня есть свой дом, поэтому я написал заявление о том, что хочу туда переехать. И мне выдали документ на право выезда за пределы района.

С этим документом я выехал не только за пределы районы, но и за пределы страны. Запрета на выезд для меня не стояло. Если нет приказа сверху, то по законодательству он ставится только при определенных условиях, например, если у человека есть долги перед бюджетом и пр.

У меня ничего такого нет, поэтому я смог выехать.  

— За пять с лишним лет в неволе что было для вас самым тяжелым?

— Морально тяжело, когда не можешь заниматься любимым делом. Но я это компенсировал тем, что учился, учился и учился. Доучил немецкий язык до неплохого уровня, прочел много книг.

Получил огромный опыт общения и опыт государственного управления. Понял, что в нашей стране все организовано точно так, как на зоне.

Там есть и сектора (области), и отряды (районы), отряд еще делится на секции, это уже сельсоветы — структура выстроена абсолютно одинаково.

Каждую секцию, отряд, сектор возглавляет конкретный человек. В качестве министерств там наделенные такими же функциями санчасть, сотрудники, отвечающие за образование, за информацию и т.д. Все идентично.

— И так же, как в самом государстве, никто не избирается, а все назначаются.

— Верно. Хотя, не все знают, но в колонии также есть выборные должности — уполномоченных осужденных, которые отвечают, например, за дисциплину и порядок, трудовое воспитание, культурно-массовую работу и т.д.

Это я прочел в документах на информационном стенде МВД. Там указано, что эти уполномоченные якобы избираются. Но, конечно же, никаких выборов не существует. В колонии это еще большая фикция, чем в стране.

В стране хотя бы объявляется, что состоятся выборы, людей вроде как готовят, проводят какие-то мероприятия. В неволе все гораздо проще: пришли в кабинет, подписали бумагу с назначениями. То есть опускают процесс объявления выборов и их имитацию.

— Иногда создается впечатление, что и в стране нас подводят к моменту, когда скажут: подпишите, что согласны с пожизненным правлением Лукашенко, и не будем тратить деньги на эти кампании.

— Такого не будет. Не для того я позволил себя арестовать. Меня действительно арестовывали дважды. И первый раз предложили уехать. Но я остался и меня через два дня арестовали снова.

— Как звучало это предложение?

— Именно так и звучало, потому что среди сотрудников много тех, кто на нашей стороне. Мне давали этот шанс.

И, пожалуй, я не сожалею, что не использовал его. Потому что, как сказал, получил довольно много нужных знаний за время заключения, наблюдая за моделью лагерной жизни.  

— Вы сказали, что смогли учить немецкий язык. Известно, что с какого-то момента книги на иностранных языках стали запрещать и даже сжигать.

— Их действительно сжигали. Но я успел. Например, прочел Ремарка «Ночь в Лиссабоне» в оригинале.

— А в физическом плане что для вас было сложнее всего перенести?

— Правильнее сказать, не для меня, там для всех созданы невыносимые условия, в том числе, кстати, и для сотрудников. Там тяжело абсолютно всем. У многих охранников случаются нервные срывы, потому что их заставляют издеваться над людьми, а на это на самом деле способен не каждый.

Многие после смен употребляют алкоголь, чтобы снять стресс. Я узнал об этом и другом из личных разговоров, они не хотят брать на себя ответственность за чужие приказы, за чужие преступления.

«Узнал о возбуждении нового уголовного дела, когда уже фактически готовилось освобождение, за четыре месяца»

— От бывших политзаключенных неоднократно приходилось слышать о людях с садистскими наклонностями, которые специально идут в такие учреждения, чтобы их реализовать.

— Это правда. Но такие есть везде, не только в колониях. На свободе садистов не меньше, это точно. А в местах заключения работают и адекватные, и порядочные люди, и я не собираюсь лгать, что надо мной там все издевались.

Не хочу изливать свою личную боль. Да и что я могу рассказать? То, что меня будили и заставляли работать? Так всех заставляли.

Этот ад там устроен для всех, и многим доставалось побольше, чем мне, причем независимо от того, по какой статье сидит человек.   

В Горецкой колонии в моем отряде больше не было людей с политическими статьями, но желтая бирка была не только у меня. Она предполагает десять профучетов.

Профучет №10 означает «склонный к экстремизму». У меня еще был профучет №3 — склонный к нападению на администрацию, захвату заложников и проявлению агрессии.

Есть еще профучет №7 — склонный к суициду и членовредительству. Есть профучеты за склонность к побегу, склонность к организации азартных игр, склонность к вымогательству денег.  

Всем, имеющим один из десяти профучетов, цепляют эти желтые бирки, не только политзаключенным, но и реальным преступникам. А отношение всегда зависит от конкретного человека.

Я узнал, что в колониях есть разнарядка на возбуждение уголовных дел, в том числе по статье 411 (За злостное неповиновение требованиям администрации ИУ, предусматривающая дополнительный срок лишения свободы — С.). Это только политическим ее дают специально, чтобы не выпустить.

А другим заключенным дают, потому что нужно выполнить указанное в разнарядке количество. Когда сидел в ШИЗО, парень из соседней камеры рассказывал (там хорошая слышимость), что отсидел уже 9,5 из 10 лет по наркотической статье, и против него возбуждают новое уголовное дело по ст. 411. Он был в сильном отчаянии и не знал, как это объяснить близким.  

Делают это, чтобы держать всех в страхе. Потому что возбудить против человека уголовное дело в колонии проще простого. Для этого ему не нужно ничего нарушать. Просто так устроена система.

И на свободе Лукашенко использует те же методы, пытаясь держать общество в страхе, бросая людей в тюрьмы за комментарии.

Кстати, точно так держат в страхе весь личный состав МВД. Есть статьи «за превышение полномочий», которые по факту могут применить за то, что кто-то отказался выполнять преступный приказ.

В целом не важно, кто ты в этой стране — заключенный, милиционер при погонах и должностях, работяга с завода или чиновник — все боятся одинаково, у всех в глазах можно увидеть этот страх.

— Другие политзаключенные тоже рассказывали, что были сотрудники, которые пытались, если не помогать, то хотя бы не усердствовали в исполнении идиотских приказов.

— Это соответствует действительности. Они и не усердствуют, и помогают, и читают независимых журналистов, и смотрят «экстремистские» каналы.

Например, там оказалось большое число моих подписчиков, тех, кто смотрели мои фильмы и разделяют мое мнение. Они ко мне относились с уважением.

— Ваши фильмы, за которые вас судили («Грань» и «Жуткая тайна генпрокурора Беларуси: карт-бланш на садизм») содержали жесткую критику милицейского начальства. Это мнение, вы думаете, разделяют сотрудники колоний?

— Конечно. В ИК № 2 в Бобруйске у меня не было проблем с сотрудниками, там даже было несколько промежутков продолжительностью целый год без единого ШИЗО.  

Вообще у меня было два периода: Бобруйская колония, где я сумел изучить, как жить именно в лагере, и ИК № 9 в Горках, где я уже «выкатал» (это тюремный слэнг, то есть отбыл) все штрафные изоляторы и ПКТ.

Прошел все то, что проходили другие, увидел и ту жизнь. И скажу вам совершенно точно, что и в штрафных изоляторах — ад, и в самой колонии — ад.

Не имеет значения, где человек находится, к нему применяют просто разные методы мучений. В колонии его мучают с помощью работы и не дают отдыхать после.

В ШИЗО не надо выполнять адские работы по жестокому графику, но это компенсируется ужасом холода. То есть в самой колонии одни страдания, в штрафном изоляторе — другие, но ад везде.

— Сколько вы провели в ШИЗО и ПКТ?

— В первой колонии около 120 суток, из них 30 в ПКТ, остальные в ШИЗО. Мне повезло, что я туда попал летом, поэтому страшным был только конец сентября-начало октября. Тогда было очень холодно, но я выдержал.

А вот в Горецкой колонии зима была жуткая. Там первый раз в ШИЗО меня направили 30 января на 22 дня. Следом было еще 10 суток в марте и далее с периодичностью раз в месяц или в несколько месяцев сажали.

За что? Там нет такого понятия. И это тоже как на свободе. Например, к любому предпринимателю может прийти налоговая, санстанция, пожарные. При этом нормы приняты такие, что не нарушить их невозможно.

Так и на зоне могут обнаружить, допустим, складку на кровати или пылинку на двери, еще что-то. Расскажу и смешной случай.

В МВД разработали инструкцию, чтобы проверить, сломлен человек или нет. Официально она называется «о мерах воздействия чего-то там». Один из методов — когда человека обвиняют в абсурдных, глупых вещах и смотрят на его реакцию.

Например, меня как-то обвинили в незаконном, без разрешения администрации, изготовлении мебели. В Бобруйской колонии я работал в столовой, а в Горках — на промзоне, где мы делали металлические конструкции.

В нашем цеху за работой нужно было стоять весь день, стульев не было. Мне захотелось присесть, и я взял две дощечки, положил их на пол и сел на них. Это и было расценено как «изготовление мебели».

Вы смеетесь — это правильная реакция. Но для осужденного в зоне это не смешно. Ожидают, что он будет возмущаться, разозлится, начнет оскорблять сотрудников.

А я еще во время учебы изучал юридическую психологию и уже тогда узнал о подобных методиках-тестах. Поэтому и я отреагировал точно так, как вы, рассмеялся.

Мне за это даже особого наказания не выписали, лишили чего-то из того, что мне и так не разрешали, свидания или посылки. Я не возмущался, не сорвался, потому что прекрасно знал, что это придумали не сотрудники колонии, а им поступил приказ насчет меня.

— Возбуждение уголовного дела по ст. 411 УК стало сильным ударом для вас?

— Я узнал об этом, когда уже фактически готовилось освобождение, за четыре месяца. На самом деле юридически провести такой суд можно и за месяц.

Это было, конечно, неприятно, но я это принял. Затем прошел все необходимые процедуры, обжаловал приговор. Понимал, что бесполезно, делал это только, чтобы задержаться в той колонии.

Мне стало известно, что приказ о том, чтобы продлить мне заключение, пришел сверху, от так называемого министра. Они боялись, что я окажусь на свободе перед «выборами» в прошлом году, почувствовали во мне информационную угрозу.

— А вы получали какую-то информацию с воли?

— Ко мне приходили письма до определенного момента, пока не запретили. Также я получал информацию от других осужденных, от сотрудников, из новостей по госТВ.  

В том числе я знал, что Путин — террорист и убийца и что он напал на Украину.

«На зоне тоже концерты, на которые всех сгоняют в актовый зал. Большинство это ненавидят»

— Надзор вас сильно замучил?

— В надзоре самая неприятная вещь, когда к тебе с проверкой приходят ночью. Но и эта беда тоже касается не только бывших политзаключенных, а всех, за кем установлен надзор.

Однажды в инспекции видел, как женщина, которая отбывала наказание не по политической статье, умоляла не приходить к ней по ночам, потому что у нее маленький ребенок и он боится милицию. 

Я хочу сказать, что это в целом адская система. Действительно, к некоторым людям, в том числе политзаключенным, применяются особенно жестокие методы, и, поскольку за ними следят журналисты, это становится известно.

Однако там и с обычными заключенными по приказу МВД вытворяют ужасные вещи, которые в большинстве случаев остаются в тени.

— Какой вы увидели Беларусь и беларусов после пяти лет?

— Почувствовал горечь за народ, увидел у людей страх войны, отчаяние. Все понимают, что творится ужас, но не знают, что делать.

Одна из моих задач теперь дать им знания, как эту ситуацию изменить.

— Вы говорите, что люди в полном отчаянии, но видится и другая картина: в магазинах многое имеется, на концертных площадках с российскими z-звездами — аншлаги, какие-то постоянные праздники...

— На зоне тоже концерты, на которые всех сгоняют в актовый зал. Большинство это ненавидят, но, если не пойдешь, можно оказаться в ШИЗО.

И праздники там устраивают, и показательные построения, даже отзывы записывают, и заключенные рассказывают, как все хорошо. Понятно, что они так не думают.

Из того, что успел услышать от людей, пока был в Беларуси, что в прошлом году очень сильно просели зарплаты на госпредприятиях и нет заказов.

То, что в экономике есть проблемы, я понял еще в колонии, по ценам в тюремном магазине. Допустим, пачка печенья, которое я всегда покупал, стоила сначала 46 копеек, а через некоторое время уже 86.

В том, что люди ходят на концерты z-звезд, нет ничего удивительного. Опять-таки, в зоне, как и на свободе, общество разделено примерно на три группы: одна треть выступает за Украину, одна — за Россию, и третья за тех, кто победит.

Непримиримыми друг к другу эти группы сделал Лукашенко, и наша задача, чтобы они все-таки нашли точки соприкосновения.  

Я хочу, чтобы вы правильно поняли, беларусы в Беларуси ищут выход. Это не то полное отчаяние, когда все пропало и ничего хорошего не будет. Люди просто хотят знать, что делать, чтобы произошло то, чего мы все хотели в 2020 году.